Танцуй и улыбайся

Каждый новый фильм Ксавье Долана доказывает, что он скорее оператор, клиповик, чем режиссер. Он чувствует камеру, любуется бликами, проездами, крупными планами, освещает модную проблему гомосексуализма, молодой, смелый — но ему на удивление нечего сказать. И если вы включите фильм Долана сразу после фильма Озона, Ханеке, Тарантино — любого зрелого мастера, вы это почувствуете с первых же пустующих и пустующих кадров, ни на что не нанизывающихся. Но Долан, в общем-то и снимает о том, что знает: почти в каждом его фильме обязательно будет кухонный стол, долгие разборки возле него, трудные подростки, непростые мамочки, машины, стоянки, истерики, геи, любование и фактура ухождения по парку в даль. Это всё трогательно, но даже рядом недостаточно для того, чтобы называться молодым гением. Долан снимает довольно однообразные клипы. Иногда восторженные, иногда депрессивные, иногда восторженные и депрессивные вместе, но ни до сути восторга, ни до сути депрессии он даже не дотрагивается.

Новый фильм Долана — про смерть. Даже с опорой на пьесу, чей-то предположительно зрелый текст. И снова — холостая очередь. В фильме Долана нет смерти, нет обиды, нет семьи, нет прошлого, нет будущего, а есть красиво снятый наигрыш вокруг фантомного, заявленного СПИДа и какой-то страшной ссоры с семьей. Забавно, что этот фильм удивительно похож по недостаткам на недавнюю работу другого «гениального визионера» Антона Корбейна «Лайф»: симпатичный мужчина приезжает домой, в родное гнездо, скрываясь от славы и успеха, все по нему скучали, всем его недостает. Сняты какие-то действия, разговоры в комнатах, совместный ужин с претензиями — и ничего. Нет ни настоящего героя, ни его прошлого, ни его настоящего, ни его семьи, ни трепетности родного дома. Надо отдать Долану должное, что его визит к родным намного симпатичнее и камернее, но замечательные крупные планы Марион Котийяр, болезненно смущающейся а ля Елена Яковлева, не могут спасти отсутствия веры в её принадлежность к этой семье, в её детей, в эту историю и все рассказываемые истории вообще.

Если Долану и удается немного придерживать зрителя интригой «скажет-не скажет, и если скажет, когда», то всё это сработает скорее на девственного зрителя-школьника-студента. Уже после 20 минут становится понятно, что если Долан не разыграл первую комбинацию, то не сможет разыграть её тем более в усложненном варианте с нагнетанием страстей. Если берешься натягивать такой драматический лук, то либо его так и не отпускаешь, либо отпускаешь, будучи готовым поразить и тронуть сильнее. (И снова привет Озону с «Францем». Они теперь с Доланом словно идут нос в нос во всех кинотеатрах мира с одинаково скромным прокатом, но с совершенно разными весовыми категориями).

Взрослые люди в «Всего лишь конце света» ведут себя не как взрослые, в них словно вселились какие-то обидчивые подростки и отстраненные клуши. Истерика есть, слова есть, детали есть — но ничто не прорастает вглубь, ничто не вырастает из глубины. Фильм даже рядом не дышал с ощущением собственной смерти. Ксавье пугает, но зрителю, видевшему «Любовь» Ханеке не может быть страшно. Этот фильм — милый клипчик про типа смерть, и он скорее бьет глубже по принятию и прощению своей семьи за её несовершенство, чем по настоящей трагедии конца. Ты можешь залететь в это кипящее неудовлетворенностью и претензиями гнездо, где почти все курят, но принципиально по-разному, — попрощаться с ним наедине с собой и уйти в это заканчивающееся наедине с собой. Человек рождается один, живет один, понимает себя более-менее один и умирает один. Банальность, но Долану, пожалуй, удалось это зацепить. Новость о твоей смерти иногда может быть неуместной и лишней в семье, научившейся кое-как жить без тебя, и попытка навести мосты только отчетливее и страшнее обнажает необратимое проседание почвы, от которой ещё труднее оттолкнуться, чтобы взлететь.

И, несмотря на всю пустоту абсолютно топорной и беспричинной истерики Касселя, которую уже записали в лучшую его роль, хотя он играет злодея и чудовищ в каждом первом фильме и по лучшим поводам. Несмотря на абсолютно никакую маму, с потугой на ярко-изумительных альмодоваровских мам. Несмотря на бессмысленно психопатичную сестру и аморфного главного героя, есть в этом фильме, пожалуй, три удивительных несколькосекундных момента. Конечно же, это клипы-воспоминания, клипы-ощущения, клипы-созерцания по сути, но именно в этих крошечных вспышках талантливый оператор Долан добирается до зрительского нутра. Ему нечего рассказать тебе про жизнь, но зато он может покатать на красивой карусели. Это, конечно, не атомная бомба «Любви» Ханеке, после которой не можешь дышать от рыданий, это микроинъекция, когда выходишь в недоумении, а потом услышишь веселую песню про любовь Пикассо в тени деревьев и заплачешь. Потому что иногда именно контраст самой глупой и беззаботной дурашливости ярче всего соединяется с горечью утраты. Долану не нужно бы работать макродозами, потому что всё равно у него пока получаются клипы — клипы яркие и клипы блеклые, пробуксовывающие.

Если бы однажды Долан полюбил зрелого, умного сценариста, и они вместе стали снимать кино, причём сценарист бы проговаривал Долану идею, смысл и акцентировал уникальные детали, которые нужно снимать — цены бы этим ребятам не было. Но пока «визионер» Долан может порадовать только свежестью, задором, целомудренной смелостью. Никто не наполнил фантастически милым лицом Котийяр весь кадр и не держал эту прекрасную ноту, держал так почти нагло. Никто не замусолил шрам Ульеля до состояния какого-то почти символа. Мало кто так сливал финал абсолютным нерешением конфликта и банальностью — и спасал его одной песней.

В этом сюжете была, пожалуй, одна золотая жила — возможность показывать и показывать одну проблему в её такой милой временности через другую проблему, которая настолько страшна, что хочется ухватиться даже за временную проблемность. Пока у тебя есть время. Сам ход пьесы позволяет отдаться созерцанию, примирению — и это как раз то, что Долан может красиво снять. Но что делать с репликами, с настоящестью, с достоверностью прошлого и будущего, истерик, которые придется созерцать? Можно сказать — вино молодое, недоброженное, недооблагороженное. Но тогда и продавать его зачем с этикеткой пальмовой ветви?

Этот фильм называют «зрелым Доланом». И это, пожалуй, первый его фильм, который меня тронул и вообще запомнился. Но не надо бросаться словом режиссер, продавать 10 грамм филе в требухе по цене 2 кг. Этот парень уверенно и крепко держит камеру, он умеет пользоваться рупором и кричать в него, он даже уже заслужил право и возможность долго в него говорить. Но проникновенный текст ещё не родился. В каком-то смысле мастер уже есть, но автора ещё нет.

Источник

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ