Невкусный поцелуй, холодный, как могила

Невкусный поцелуй, холодный, как могила

Твоя любовь, мой друг, дороже клада, почётнее короны королей, роскошнее богатого наряда, охоты соколиной веселей, ты можешь всё забрать, чем я владею, и в этот миг я сразу обеднею,» — влюблённый граф Лерак де ля Моль, обращённый гугенот, разговаривает у Дюма и Шеро со своей королевой сквозящими трагедией, кровавым потом сочащимися в батист королевского белья цитатами из шекспировских сонетов, а не сладкими строчками другого своего современника, близкого себе географически, лингвистически, придворно Ронсара. В «Королеве Марго», как ни в одном другом французском романе, много Шекспира, много осязаемой, испарениями живой и мёртвой плоти пропитанной конфликтности сильных мира и ярых телом, много парчи, бархата, страусиных перьев, золотого шитья корсажей и плундр, скакунов-чистокровок, звона шпаги и бокала, балов и приёмов в фантастические одеяния облачённых послов, охот псиных и соколиных, яда и благовоний, религиозности и некромантии, а также кровосмешений — буквальных и фигуральных, в смысле инцеста и в смысле недискриминированного кровопролитья. Живой, минимально окрашённой вымыслом (за полным почти отсутствием реально не существовавших персонажей) истории в нём много — и национальной травмы. Потому что смена королевской династии на рубеже шестнадцатого-семнадцатого веков стала для французов самой серьёзной исторической травмой до франко-прусской войны.

Вообще в эти два десятилетия оказались спрессованы закаты нескольких правящих европейских домов первой категории. В Англии иссякли Тюдоры и пришли к власти шотландцы Стюарты, в России свято-блаженно и беспотомственно скончался последний отпрыск Рюриковичей царь Федор Иоаннович, ввергнув страну в период едва не стоившей ей государственности смуты, и даже эрцгерцог австрийский Максимилиан так и не смог жениться ни на ком после неудавшегося своего сватовства к Ксении Годуновой, что означало смену на венском троне габсбургских ветвей. Однако только во Франции смена династии произошла в условиях не бесплодий и безбрачий, но априори цветуще многодетного — десятерых детей родила Екатерина Медичи Генриху Второму, из которых семеро дожили до совершеннолетия — и борзого, бестрепетного, умелого в борьбе за власть и её сохранение королевского семейства Валуа. Обращение в прах всех прокреативных усилий Екатерины, всей её гребли под себя и под своих, всей мощи её истового, хитро-утробного, готового всё и всех устранить с королевского пути детей материнства — пугало, вызывало смешанное со святотатственным ужасом недоумение, ставило под вопрос самоё основу династического правления.

Дюма первым сформулировал непроизносимое: семья, особенно первая семья в государстве, не может, не имеет никакого права герметично замыкаться на себе, но обязана раскрываться вовне при всех даже рисках такого самообнажения, иначе вырождение самоненавистью и психический (если не телесный) имбридинг прикончат её эффективнее любого внешнего врага: под собственную лилиями украшенную мантию попадёт отравленная книга, в чресла миньона, а не королевы прольётся августейшее семя, коронованная восковая фигурка превратится из средства любовного приворота в орудие убийства. Роман наполняют обычно мало характерные для Дюма символы: действие, кроме эпизодов охоты (и той — ближней, в лесу Сен-Жермен-ан-Ле, замка, где родились все последние Валуа), практически полностью замкнуто в стенах Парижа времен Филиппа-Августа, а большую часть времен — спрятано за крепостными укреплениями Лувра и Венсенского замка, а потому духота, затхлость, смрад разлагающейся крови пропитывают его насквозь; зловещий флорентиец, парфюмер, знаток ядов и чёрной магии, «производитель королей» (то есть очиститель тронов от предыдущих монархов) живёт на мосту, соединяющем Лувр с левым берегом, не выпуская детей Медичи из замка на свободу; рукопожатие с палачом Кабошем, отсутствие то есть социальной брезгливости, прорыв из сословного мрака французского Ренессанса в современность, спасает дворянина от пытки, но не спасает от смерти; тюремщик берёт деньги за собственное убийство с присказкой «Надо же на что-то жить!»

Основная эмоция братьев-королей по отношению к Маргарите — это инцестная, нездоровая, вредящая политике и политесу привязанность. Им жальче сестры в постели Генриха Бурбонского, чем трона для него, но именно супружеская верность Маргариты — не телесная, но высшая — верность общим только для двоих интересам — проводит Генриха через все опасности и сохраняет ему голову для будущей короны. Лицо Екатерины (Вирны Лизи в фильме Шеро) по мере накопления необходимых для закрепления трона за её сыновьями трупов всё больше напоминает череп, материнство её убийственно, усилия — в герметичности ею же закупоренной семьи — смертоносны для своих же. Вообще эстетика семьи Валуа у Шеро — это высокая и страшная эстетика смерти: «Погребение графа Оргаса» Эль Греко напоминает сцена обретения гугенотами тела адмирала Колиньи, в мизансценах «Резни на Хиосе» Делакруа решена Варфоломеевская ночь, освежеванную плоть с картин Френсиса Бэкона напоминает отравленный матерью и умирающий от индуцированной эболы король Карл. То немногое, что есть в этом мире живого, здорового и радостного, лежит за стенами дома и вне генеалогии семейного древа. В дружбе, в товариществе, в плотской, не различающей религии, любви, в отрыве от корней и наследственных привилегий. Только отрыв этот не всем по силам, но лишь тем, кого, как будущего Генриха Четвертого, семейные, сплоченные, единым фронтом стоящие Валуа — освободили от матери, почвы и тридцати тысяч сторонников-единоверцев. И, как оказалось, тем и благословили.

Источник