Мой подарок

Любимому Кошмару, смущённо и с надеждой

Давно ушел в прошлое семнадцатый год эпилога, год прощальной сцены на перроне платформы-занозы. Сей год казался гораздо большей фантазией, чем фантазия писаная: будущее нереальнее выдумки. И вот уже и второй курс детей Поттера и Малфоя, этих потенциальных друзей, всё детство мерявшихся волшебными палочками, курочит тыквы к празднику. Чьё-то детство, шедшее параллельно, ушло вместе с сопливыми фанфиками, выходами на метле в окно и безнадёжными влюблённостями в героев. И думается: переснимут ведь когда-нибудь этот скороспелый, горящий, как путёвка, фильм, примут в коллектив американцев и австралийцев, мародёров сделают молодыми, Снейпа каноничным, и всё будет правильно. Чем дальше, тем думается меньше, ибо гигантская скороспелка стала легендой наравне с какими-нибудь Звёздными войнами. А ведь сериал не равен книге. Книга — это книга, в которой озарение сошлось с безупречным и впоследствии не слишком удачливым умением создавать запоминающиеся характеры. Фильм — это и гигантская своевременная, по пятам, жатка денег, и акт грандиозной, всё нарастающей любви, и какая-то дополнительная нитка по канве, нитка и беднее, и богаче основы; за кадром слишком многое подразумевалось, без книги первый же фильм почти беден. Первая серия ещё не знала, что будет говорить последняя. Всем ещё, наверное, казалось, что это весёлая сказка, россыпь магических пасхалок, праздник непослушания, оттого и Дамблдор был эдакий чудаковатый толстый дед ста пятидесяти лет, и упругий Снейп корчил рожи и скакал козликом, и нарочитое добро ставило в угол гнусное зло. Со временем франшиза так выпутается из этого положения, что огребёт критики за мрачность; но скорее её можно будет ругать за остатки некоторой дешёвой комедийности. И всё же от фильма к фильму сериал будет расти. Тогда и достоинства первой же серии выйдут наружу.

Тогда станет ясно, что фильм вслед за книгой выстроил чёткую систему координат, назвав добро добром, а зло злом, но в эту систему вписал далеко не однозначных людей и далеко не однозначные события. В этом фильме правда одна, но путей к ней много, — как и в жизни. Тогда станет ясно, что фильм дал ребенку — в том числе внутреннему ребенку взрослого — исполнение мечты: показал, как выглядит тот мир, которого в детстве так до физической боли желаешь, заглядывая душою за все нарисованные двери. С флейтой и молоточками подкрадывалось чудо, и, обдуваемый всеми пятью ветрами, летел поезд, и разворачивались все немыслимой красоты локации не колдовского мира, но мира чуда, мира Мерлина, крещёного и благочестивого колдуна.

Тогда поразит выбор актёров, казавшийся спорным или — по юности — непредсказуемым; увалень Невилл словно докажет всем, что красоту мужчины создает его душа, хорошенькая кудряшка Гермиона превратится в утонченную красавицу, рыжие близнецы не потеряют обаяния, простак Рон не вызовет и сомнения в том, что его может полюбить умная и сильная женщина. Крупным взрослым актёрам за гений и обаяние простят их старость. Может быть, единственная потеря фильма — Снейп, так и не сыгранный по личному упущению Тимом Ротом — какой бы это был Снейп! Кажется, что доктор Лайтман — это лайт-Снейп, характер, вылепленный от отчаяния. Но каждый понимает, к чему привёл этот кастинговый провал — Снейп-Рикман, главный антагонист первой книги и первого фильма, создал нечто большее, чем достойный образ. Он создал ощущение, что трагического профессора вместо похожего на него актёра сыграл его Ангел; цветаевское «Я, кажется, вношу сюда — всю бурю?» — именно то, что приходит в голову с первой же секунды его появления. Ощущение этой внесенной бури станет аурой героя все остальные фильмы; и, наверное, никакому другому герою больше не будут аплодировать в кинозале.

Один только остался будто немного недолюбленным, — сам Гарри. Герой, обвиненный в том, что всю жизнь учился убивать, — хотя на самом деле, как мы знаем, он всю жизнь учился умирать. Герой, ни разу не произнёсший смертельного заклинания, — его проклятье и его убийцу убило собственное зло. Носитель имени короля, опоэтизированного Шекспиром в «Генрихе V» — «Господь за Гарри и святой Георг!», и того, другого, иной страны, того короля Наваррского, впереди которого, по свидетельству его тёзки-писателя, летела крылатая Фама. Носитель самого плебейского имени, — Том, Дик и Гарри ведь значит жук и жаба, любой; один Том прямо-таки не выдержал этого, как мы знаем… Не странно, что спасать этого героя хочется, но сильно любить не получается, — кто же из нас влюблен в самого себя? Избранный, Гарри избран ровно настолько же, насколько каждый из нас. Гарри — это ты; ты выжил в этом мире благодаря безграничной любви твоей матери, отважившейся на подвиг родов. Ты должен пройти свой крестный путь и должен научиться умирать. И пока ты не умрешь и не воскреснешь, не изживешь своего лютого врага, который есть частичка самого тебя. И я тебя, тебя буду каждый раз, словно заново, ждать, — вот ты стоишь на подножке невозможного поезда, ты отправляешься на вокзал Кингс-Кросс, а потом дальше, дальше, и ты улыбаешься счастливо и смущённо. Буду ждать, буду выглядывать, — мы обязательно встретимся.

Источник