Манифест победившего индивидуализма

Нормальная операторская работа, нормальная музыка, нормальный подбор актёров — это всё есть в «Собиборе», но это лишь фон. Он не спасает плохо реализованную смысловую составляющую. Например, те же издевательства нацистов должны вызвать отвращение и страх, но вызывают недоумение. Нацисты устраивают порку ремнём, заставляют евреев целовать друг друга, пить алкоголь, протирать сапоги убитых и даже — о ужас! — разрубать пни на время. Страшно? Мне — нет. А вот это действительно страшно:

«Гестаповцы в лагере часто били детей сапогами, раскраивали им черепа. На беззащитных натравливали собак, которые разрывали людей. Многие не выдерживали и кончали жизнь самоубийством. Заболевших немцы уничтожали немедленно». (Здесь и далее: очерк Антокольского и Каверина «Восстание в Собиборе».)

Я привожу цитаты из реального исторического материала не для того, чтобы прокричать: «А в реальности было не так!» Фильм имеет право на любой вымысел, но сравнение с реальностью в случае с «Собибором» полезно, чтобы осознать, насколько фильм Константина Хабенского скучен и бессодержателен в сравнении с историей.

Попробуйте посмотреть фильм, задавая вопросы о смысле реплик и поступков героев, и достаточно часто вы будете разводить руками от недоумения. Еврей-ювелир обнаруживает среди вещей убитых кольцо жены. Затем он сходит с ума и ходит по лагерю, задавая в пустоту вопрос: «Где моя жена?» Он пристаёт к пьяному немцу, который убивает его весьма циничным способом — обливает двумя бутылками спиртного и поджигает (можно ли загореться от них так, словно это был бензин, я не знаю). Это имеет логику — логику для сценариста, которому подобная судьба героя кажется жутко эмоциональной. Но логики в поступках персонажа мало.

Если неадекватность ювелира можно объяснить личной трагедией, то почему неадекватен человек, от которого требуется максимальная дисциплина и последовательность действий — начальник лагеря Френцель? Зачем нужны его внезапные душевные излияния перед еврейкой, в которых и так немного логики («я любил еврейку, но отец нас разлучил, и теперь я убиваю евреев»)? Ах, да — это не логика персонажа. Это логика сценариста, который хочет вызвать у зрителя эмоциональное отторжение поведением злодея. Но лично у меня отторжение вызывал в основном нелепый дубляж Кристофера Ламберта, который только добавлял атмосферу искусственности всего происходящего.

Как же сочетается набор бессмысленностей и нелепостей мира «Собибора» и смысл задумки Хабенского? Сам режиссёр приоткрыл завесу тайны в интервью: «Мне было важно показать момент перелома, превращения из советского человека в человека нормального. В чём отличие? У советского общественное стоит превыше личного. Но, пройдя через ужасы и боль, офицер обращает внимание на женщину, которая его любит».

Странные представления Хабенского о том, что советскому человеку в погонах несвойственно признаваться в любви, можно оставить на его совести. Зерно рассуждений не в антисоветизме его позиции, а в противопоставлении общественного индивидуальному. «Собибор» — это попытка Хабенского взглянуть на конкретный исторический сюжет через призму индивидуализма. Поэтому исторические реалии, в общем, ему и не были нужны — ибо они совсем не вписываются в его индивидуалистическую картину мира.

Хотелось бы подчеркнуть, что индивидуальное не обязательно должно противостоять коллективному и общественному. Ценность истории состоит в том, что через индивидуальные многогранные человеческие судьбы мы можем видеть и коллективное. Так было с судьбой Александра Печерского:

«Появление военнопленных с Востока, красноармейцев и офицеров, произвело огромное впечатление в лагере. К новоприбывшим потянулись жадные, любознательные, ждущие, надеющиеся на что-то глаза. Печерский рассказал о том, как были разбиты немцы под Москвой, окружены и уничтожены под Сталинградом, о том, что Красная Армия подходит к Днепру… Все напряженно слушали, стараясь не проронить ни одного слова… И эти обреченные на смерть люди были искренне взволнованы рассказом о советской доблести и борьбе».

Конечно, современному творческому киношнику подобный рассказ может показаться советской пропагандой. Но даже если снизить долю патетики, можно заметить, как через яркую индивидуальность Печерского проявлялись исторические события и массовые судьбы.

В художественном фильме вместе этого мы видим, как по приезду Печерского его «сокамерники», словно уголовники, тыкают ему ножом в живот — дескать, давайте выгоним этого русского, он не наш. Потом его же с товарищем избивают в тёмном закоулке. Еврея-ювелира тоже молча избивают — не немцы, а его же товарищи-евреи, чтобы не истерил лишний раз. Безусловно, положение узников концлагерей могло приводить их и к замкнутости, и к скотскому поведению — но как в таких условиях стала возможным организация Печерским побега? Каким-то же образом индивидуализм отдельных личностей был преодолён ради общей цели!

Это явное содержательное противоречие Хабенский нам не объясняет. Возможно, из-за нежелания сместить акцент с индивидуального на коллективное уделено так мало внимания организации побега: если детально рассказывать о подготовке массового побега, то рефлексирующим по углам концлагеря индивидуальностям будет посвящено совсем немного экранного времени.

Выбросив общественно значимое, Хабенский не смог прописать очевидную мотивацию своему же герою. За что сражается Печерский? Вряд ли за женщину Люку: он не стал планировать её индивидуальное спасение, лишь в последний момент спохватившись и обнаружив её мёртвой — слишком непродуманное поведение для действительно влюблённого «несоветского» офицера без погон. Из-за личного конфликта с начальником лагеря? Этот конфликт прописан плохо: в чём, собственно, особая претензия Френцеля к Печерскому, почему начальник лагеря среди толпы всё время выделяет взглядом именно его?

Один из героев спрашивает Печерского в фильме: «Что у тебя такое, что они тебя послушались?» Ироничный ответ другого: «Товарищ Сталин у Саши на сердце». Герой Хабенского промолчал — должно быть, потому что не согласен. Хабенскому, возможно, неприятно осознавать историческую реальность:

«Печерский был советским человеком, — уже одно это возбуждало надежду Люки, ей хотелось ему верить».

Игнорируя неприятную ему «общественную» реальность, Хабенский не смог предложить вместо неё историю индивидуальностей, ибо индивидуализм не срастается с реальной трагедией Собибора и историей побега из него. Это противоречие становится источником логических нестыковок, бессмысленных сцен и просто стилизованного под артхаус уныния. Компенсировать смысловую пустоту также пытаются вполне нормальные технические элементы фильма, неглубокие попытки поиграть со зрительскими эмоциями, да, пожалуй, еврейская тема.

Впрочем, даже беспроигрышная тематика евреев подводит Хабенского. Когда его герой показывает другим факт своего обрезания, выглядит это нелепо, поскольку для реального Александра Печерского была важнее не иудейская вера, а погоны Красной Армии. Почему современным кинодеятелям сложно признать факт иных взглядов исторических персонажей, которым они навязчиво приписывают мировоззрение, противное духу отображаемой эпохи — мировоззрение неорганичное и фальшивое не только с исторической, но и с художественной точки зрения? Неужели фильм «Брестская крепость» так и останется одним из немногих примеров российского кино, где Фомин в исполнении Деревянко с гордостью заявляет: «Я комиссар, коммунист, еврей»?..

Хотя простите, тут я ошибся. «Брестская крепость» — фильм-то белорусский.

Источник