Человек в образе

Человек в образе

Осматривая гор вершины,
их бесконечные аршины,
вином налитые кувшины,
весь мир, как снег, прекрасный,
я видел горные потоки,
я видел бури взор жестокий,
и ветер мирный и высокий,
и смерти час напрасный.

Жаль что режиссёр не счёл возможным начать фильм полётом Хармса. Было бы ли это сновидениями, озарявшими гений мысли, или углублением погружения в информационный поток питавший творчество Даниила Ивановича, какая разница. Именно этот приём позволил бы не только эстетствующей публике насладиться в полной мере внутренним состоянием рассматриваемого лица, но и придал бы дополнительную грань подсказки в понимании происходящего зрелища неподготовленным зрителям.

Возможно и сцены болезненного изгиба в судорогах имитированной шизофрении следовало чередовать с зеленью прудов в ворковании под вёсельные скрипы уключин. И повторять болезненные ломки более частыми вкраплениями для понимания готовящего самому себе последнее прощай в этом мире. Подведение черты под всё, чем дышал, что являлось смыслом существования, чему была отдана энергия наполнявшая впалую грудь. Послание? Последняя воля? Вздох умирающей плоти? Шёпот губ, еле слышный.

Диагностику заболевания с вглядывающейся в лицо дамой, убранную белым халатом — смертью пришедшей по твою душу, а расточаемые вопросы, пониманием для неё насколько же близок или наоборот далёк этот сгусток плоти от её савана. Пришла пора для рукопожатия с когтистой дланью? Камерный застенок с досками нар пусть довершит дни этого существа.

Жил человек рассеянный
На улице Бассейной.
Сел он утром на кровать,
Стал рубашку надевать,
В рукава просунул руки —
Оказалось, это брюки.
Вот какой рассеянный
С улицы Бассейной!

Выпавший из времени. Или живший не в своё время. Опередивший его. В стране, как в чуланном зажиме предвосхитивший перемены. Свинцовые тучи разгонявший над головой вычурностью нелепости образа, который сам и считал важнейшей составляющей не только личности, но и творчества. Гламурный вид этого щёголя напоминает петушиный окрас. Не он ли противовесом этим стройным колоннам «как в едином порыве». Тем «что рождены, что б сказку сделать былью». Пьянящий воздух свободы пережёванного в фарш новой формацией люда и репрессивная гильотина опускающаяся даже на тонкие, не заматеревшие шеи. Время пылкого восторга и зуботычины с Колымскими лагерями и «по рогам» подарками. А отец, между прочим, из революционеров-народовольцев был. Едва ли не белая кость чумазого времени.

Кино снятое в стилистике Маски-шоу, того самого юмористического телесериала, которое выдержать более пяти минут нормальному человеку, сложно. Кривлянья позы, гримасничество в лицах, пластика откровенного балагана, лицедейство в глупости. Особый настрой для понимания необходим. Чувствование клоунады эксцентричной пародии, быть должно. И здесь тот же посыл.

Хармс. Он же Ювачёв, творящий под псевдонимом. Писатель и поэт своего времени. Зачёркнутый властью, вымаранный редакционными правками, спустя 74 года после своей смерти рассказывает о себе. Рассказывает, отчасти, сюрреалистическим языком Ивана Болотникова очерчивая время в котором довелось жить, людей, с кем близок был, последние мгновения бренности существа. Здесь струна поэта. Его нерв. Его пульс.

Нужно настроиться. И почувствуете этого нелепого человека всем сердцем ощутив.

Стихи современников Хармса в проброс. Один погиб, карательной системой раздавленный (Введенский), другой был обласкан (Маршак). Метаморфозы времени.

7 из 10

Источник