Буффонада конца

«Раз весь мир театр, то нужно играть.» Л.-Ф. Селин

Прелюдия. О чем думал и что чувствовал Ингмар Бергман, разбуженный звонком будильника ранним утром 1 Ноября 1997 года, в день, когда после почти двенадцатилетнего перерыва великий мастер должен был представить на суд публики свое новое детище. Возможно в жизни нет ничего более странного и таинственного, чем этот момент пробуждения, когда разум тщится собрать и быстро склеить осколки нашего собственного «Я», рассеянного по крупицам в царстве Морфея. Какое же «Я» приходилось собирать Бергману и скольких усилий ему это стоило? Наверняка, каждое утро он отчаянно и натужно влезал в себя как в старый, заношенный костюм, думая при этом: «ну что ж, вот и «Я» — восьмидесятилетний старик, «великий интеллектуал двадцатого века», «художник уровня Шекспира», «флагман мировой киноиндустрии», «последний из титанов духа»…по три раза за ночь бегающий пописать. Боже мой, какой цирк! Никто не знает меня, включая меня самого! Как я устал… И почему мы должны играть эти роли, откуда берется энергия, чтобы тащить в никуда эту телегу, груженную дерьмом? Какой колоссальный, потрясающий и гениальный обман именуется жизнью. Я — пророк, духовный учитель и опора для миллионов…Знали бы они как я жалок по ночам! Какое отчаяние и страх сдавливают мне дыхание ледяными пальцами…Как я плачу, пытаюсь молиться, но понимаю, что обращаюсь к пустоте. Забирайте все свои почести и весь остров Форе в придачу! Но дайте мне еще один день. Да, когда я работаю — смерти нет, а вселенский ужас бытия робко смотрит, словно очарованный происходящим…Но ладно, хватит валяться как груда костей, для этого у меня будет вечность. Надо дописать ту сцену из «Сарабанды» и позвонить Эрланду, прежде чем идти к этим потерянным душам, более одиноким, чем я сам, но не сознающим этого. В чем их безграничное счастье.» После этого господин Бергман медленно поднимался, брился, умывался и выходил в жизнь с гордо поднятой головой.

«Все кончается, как по звонку,
На убогой театральной сцене
Дранкой вверх несут мою тоску —
Душные лиловые сирени…

…Я искусство ваше презирал.
С чем еще мне жизнь сравнить, скажите,
Если кто-то роль мою сыграл
На вертушке роковых событий?

Где же ты, счастливый мой двойник?
Ты, видать, увел меня с собою,
Потому что здесь чужой старик
Ссорится у зеркала с судьбою
.» А. Тарковский «Актер» (1958)

Акт 1. Жизнь — это театр. На дворе год 1920 от Р. Х. Уже немолодой инженер-изобретатель Оккерблум узнает в профессоре философии Освальде Фоглере родную душу. Оба буквально сочатся энтузиазмом, разбрасываются безумными идеями и фантастическими планами, их жажда жизни переходит все мыслимые и немыслимые границы, а воображение то и дело уносит новоиспеченных друзей от берегов зыбкой реальности. Именно поэтому местом их встречи является психиатрическая лечебница. Именно здесь двукратно возросшая сила их безумной фантазий рождает на свет идею лучшего представления в истории — представления о жизни Франца Шуберта, стоящего на пороге смерти, сгнивающего заживо от сифилиса в бедной комнатке где-то на краю света. О, сколько противоречий в душе этого «святого распутника» ясно видят Фоглер и Оккерблум! Стоит ли описывать? Это надо видеть!

Акт 2. Смерть. Однако далеко не все время Оккерблум горит огнем энтузиазма. Нередко, особенно по ночам, к нему является мертвенно-бледный клоун, смеющийся как над его планами, так и над самим его бытием, по капле исчезающим в пустоте. Его смех оглушает, пленяет и обезоруживает бедного Оккерблума, пронизывая насквозь и пробиваясь прямиком в сознание. Страх тотчас парализует его. Он чувствует колоссальное, космическое одиночество, о котором некому рассказать, потому что все слова мертвы. Да и люди тоже. Избавиться от этого чувства можно только одним способом, который действует безотказно. Выход близко, в одном шаге. Впрочем, есть ли смысл звать смерть, если она уже здесь?

Акт 3. Театр — это жизнь! Однако на утро Оккерблум собирается с силами, и заручившись поддержкой господина Фоглера и своей супруги, простившей ему даже покушение на собственную жизнь, спешить воплотить свои мечты. Спустя некоторое время где-то в захолустном театре уже идет сверхубыточное представление, на котором присутствуют всего одиннадцать человек. Но что испытают эти люди за несколько ближайших часов не передать словами. Поглотившая их обыденность оказывается безоружной перед абсолютным искусством — многие из них впервые почувствовали себя живыми существами. Пусть эта бедная сценка со скудными декорациями появляется на свет первый и последний раз, зато она изменила судьбы людей, открыла им глаза и окрылила души. Но что же Оккерблум то и дело косится куда-то к занавесу? О, это все та же старая подруга смерть, переряженная клоуном, осторожно смотрит за представлением из-за кулис. Но теперь она уже не смеется, а во взгляде ее читается удивление перед силой и мощью творческого духа. Пока Оккерблум играет она бессильна… И вот белая фигура скрывается в тени напоследок сверкнув своей черной как ночь улыбкой словно говорящей «до встречи». Оккерблум вновь поворачивается к публике и возвращается к роли, не зная доживет ли до рассвета. Занавес.

Вне всякого сомнения, это один из лучших, самых проникновенных, глубоких и безумных фильмов Бергмана. Его любимые темы смерти и театра органически срастаются здесь в некое высшее единство, сполна репрезентируя своеобразную «систему бытия по Бергману». В чем же ее суть? Мир человека как известно — это живое воплощение самопротиворечия. Нас окружает бесконечный хаос и абсурд, все коммуникации с «другими» отрезаны, ибо каждый герметично заперт в своей судьбе, а простая мысль о смерти отравляет даже самую счастливую жизнь. Противодействовать этому согласно Бергману можно только через «игру» и «самоотдачу.» Сопротивляемость судьбе, стихиям и смерти кроется в творческом потенциале человека, берущем начало в свободе, прежде всего свободе воображения. Ну а театральное действо по Бергману — это и вовсе нечто священное, таинство сродни причастию. Акт отказа от ложной «персоны», обнажение чистой экзистенции, приобщение к бытию — всем этим сопровождается настоящее представление. И в данном фильме Бергман сумел явить зрителю именно эту живую театральность своих лучших лет. Не передать словами насколько реалистичной и витально-насыщенной выглядит сцена антрепризы во второй части фильма — тут ломаются не только четвертые стены и все грани между художником и зрителем, но рушатся барьеры самой жизни и смерти, времени и пространства. Потрясающе как в трех декорациях, с двумя престарелыми актерами, снятыми на телевизионную пленку можно найти сияющую и поражающую своей красотой истину. Восьмидесятилетный Бергман показал, что он действительно лучший. Что еще можно сказать об этом фильме? Слова кончаются. Остается только чистое удивление. Бесконечное восхищение. Радость.

Вечное Вам спасибо, Господин Бергман.

Источник

ОСТАВЬТЕ ОТВЕТ