Анна Каренина

Anna Karenina (2012)

Проклятие искусственности

Роман Л. Н. Толстого «Анна Каренина» можно сравнить с широко распахнутой дверью в пространство имперской российской истории в эпоху её наибольшего величия и могущества, открывающей вид на все виды личностей, оттенки характеров, нравов, идей и идеологий, будораживших общество того времени. Это настоящая энциклопедия российской жизни позапрошлого столетия. А фильм Джо Райта вызывает ассоциации со сквозным отверстием, сквозь которое снаружи в полутёмное помещение льётся свет великого романа. И как узкая щель способна выхватить лишь маленький кусочек мира, по ту сторону стены, так и фильм способен показать зрителю лишь отдельные фрагменты романа, придав им воображением режиссёра и блеском театрализованных софитов то очарование, что таит в себе великая давно минувшая эпоха. Два с лишним часа экранного времени не могут вместить всю многогранность и полиструктурность литературного содержимого, но вполне способны выхватить ключевые сюжетные линии, придав им оригинальное авторское видение. И пусть экстраординарная форма подачи многими была воспринята как слишком специфическая и даже чужеродная, но она соответствует глубинным смыслам романа. Киноверсия имеет полное право на своё существование, благодаря своей смелости, эстетичности, сочетанию шика и блеска роскошной, но искусственной театральной обстановки с отображением естественной среднерусской деревни на просторах заливных лугов.

Стук колёс поезда переходит в ритмичные удары казённых печатей государственных служащих, танцующим движением подкладывающих новые листы для штампа. Звук нервно трепещущего в руках веера превращается в цокот копыт, стремительно несущейся вскачь лошади. Он отбивает ритм сердца влюблённой женщины. Она потеряла голову, позабыла обо всём на свете. В эти мгновения она не способна была видеть вокруг никого, кроме опрокидывавшейся вместе с седоком лошади. Бал, на котором две подруги, ставшие соперницами, танцуют не кадриль и мазурку, но изгибают спины и тонкие руки подобно трепещущим крыльям взволнованных птиц. Они больше похожи на дивных лебедей: белого и чёрного из балета Чайковского, нежели на аристократок. Столб света освещает прекрасную Анну, приговорённую злобным шёпотом сплетниц к распятию на кресте общественного мнения. Белоснежный наряд и сверкающие брильянты окружают её сияющим ореолом мученицы. Чёрный лебедь, пройдя через невыносимые муки очистился. Страдания возвышают душу, но ломают крылья, лишают способности летать и наслаждаться жизнью. Супруг, мечущийся между ангельской добродетелью и демоном утончённых истязаний. Идеальный русский офицер — воплощение верной дружбы, благородства и воинской чести превращается в неверного возлюбленного и истерзанного безвыходностью обстоятельств любовника. Как ярки образы, как болезненно их воздействие!

Два мира одной эпохи и одной страны. Они слово различные реальности. Первый мир — городская жизнь Российской империи. Она показана как театр с его блеском софитов, роскошью декораций, представляющих зрителю то шум и оживление улиц, то богатство дворцовых интерьеров. Герои выходят из ниш подобных картинным и иконостасным, шагая с театральной сцены иногда прямо в зрительный зал, заполненный типичными представителями российского общества конца XIX века. Их головы полны предрассудков, а поступки соответствуют общепринятым стереотипам. Они готовы растерзать любого, кто осмелился быть не таким как все, кто в мире искусственной имитации жизни позволил выйти наружу своим естественным порывам и страстям. Декорации сменяют одна другую прямо на глазах у зрителя. Актёры поднимаются вверх к стропилам и входят в закулисье, символизирующее изнанку городской жизни. Здесь в пыли и темноте обитают простолюдины. Здесь зреет народное недовольство, и подготавливается благоприятная почва для грядущей революции. Но вот сцена неожиданно распахивается как створки бывшего долго закрытым окна, и зрителю открывается второй естественный мир, наполненный подлинной жизнью. В нём нет места общественным условностям и предрассудкам. Здесь люди веками живут на ладонях полей, в объятиях отеческих лесов. Их жизнь далеко непроста и совсем неидеальна, но она полностью созвучна ритму природного пульса. И как цивилизация способна погубить индивидуальность в человеке а при невозможности такового и довести его до физического уничтожения, так и подлинная естественная жизнь может возродить в нём всё самое лучшее и благородное. Рухнет стена, разделяющая два мира. Свежий ветер с полей ворвётся в цивилизацию, а ряды мёртвых стереотипов прорастут свежей зелёной травой и цветами.

Источник